***

Это осень ушла, и ветра уже дуют напрасно,

Тщетно падает дождь в беспередельно-мертвецкую грязь,

Злато листьев истлело и мечется взгляд безучастный,

Бесприютный медведь, лютый зверь сквозь ноябрьскую мразь.

Человечество — плесень, что сожрала живую планету,

Страхом смерти гонимо, ускоряет свой к смерти разбег:

Умирает змея, и ребенок выходит согретым,

Но его тяжкий крик обещает безжалостный век.

( ........  )

(  В августе этого года я и моя жена приняли погружательное крещение , и весь куценький клан Сидашей присоединилась к Церкви, носящей название Единоверческая........  )

        * * * *

 

Друг безвестный, друг небесный,

Расставанье до знакомства!

Дрот любви попал мне в сердце

И посыпались осколки.

 

И теперь стою потерян,

Всё забыл, себя не помню:

Вроде нынче понедельник,

Вот Николы колокольня.

 

Пусть разбросанным толпою

Не коснуться уж друг друга,

Божья Матерь успокоит

Золотой осенней вьюгой.

       Лес

 

Есть разных величеств тьма

И в каждом какой-то бес,

Но песня поет сама

Твое величество, Лес.

 

Когда б я умел рисовать,

И Бога сводить с небес,

Я дал бы образу стать

Твою, Господин мой Лес.

 

Твою цветущую сложность,

Твою милосердную боль,

И самую невозможность

Соединиться с тобой.

 

За смелую осторожность

С которой душистый прибой

Душе говорит творожной,

Тупой, городской, мороженной

 

Люблю я, мой Лес, покой,

И звездной силы небрежность,

И хаос разумный твой,

И старого рода нежность.

 

Есть разных величеств тьма,

И ложь таится в любом,

Но песня поет сама,

Растет, как сама Любовь.

    *  *  *  *

 

Перед лицом великого забвенья

О чем бы, милый друг, поговорить?

Святыни града суть святыни тленья,

Мы рождены, чтобы себя убить —

Хотя иль нехотя, со знаньем иль случайно,

Витийствуя, иль действуя в молчанье.

 

И столь же грандиозна бесполезность

Восставшего на миг небытия,

Сколь остро проницает сердце нежность:

Не замерзает жалость-полынья

Над ледяным ключом существованья —

Иконой мирородного желанья.

 

Чего ж еще?

                      Грехов рукописанье,

Чистописанье подлостей своих,

Пролистываю в ужасе запретном,

Который точит душу неприметно,

Я  каждый день — их хватит на троих.

 

Да будь я ангел, что я кроме слез

Мог пожелать в трясине инородства?

Не золото ценнó на дне колодца,

Но ключ; 
                    вот он, я говорю, и не замёрз.

 

 

 

 

       ****

 

Рильке.

В бумажной обложке, забытый всеми,

Пахнущий кошками, на шестой полке слева.

Бедный Рильке.

 

 

 

    ****

 

И ты уходишь мой сентябрь, так что же остается?

— Сопротивление властям и то, что сладко пьется.

 

 

 

 

                *****

 

 

О сколь же ты ревнива, Госпожа,

К своим сынам несчастным и мужам!

Привыкшая рождать и поражать,

К рабам ты равнодушна и пажам.

 

Твоя безмерность верой рождена,

Ты мстишь неверностью, ты яростью полна,

Слепая мать, пророчица-жена,

Дай руку мне, будь милостива к нам!

 

Вот я беру свой заступ, Госпожа,

И хороню свой разум, Госпожа,

Я остаюсь здесь, чтобы побеждать,

Любить тебя. И я умею ждать.

****

Милые девушки, словно старушки,
Душу когтящие просьбой рубля.
Полураздетые побирушки
Сами не знают чего ради для.

Жизнью своей никогда недоношенной
Жертвуют, чтоб совершался обряд:
Чтобы неслись серебристые лошади
Сами не знают чего ради для.

Каждое сердце странною повестью,
Явит, желанье любви отстраня,
Только детей, растлеваемых совестью,
И неизвестно чего ради для.

Вот потому, красоту со слезами я
Вижу в последние годы, Земля,
Всё во мне вняло, поняло, замерло.

Образы милые робко парят.
Вижу их время, иль может быть яд.
Вижу, как матери чадно горят,

Смертью отравлены. Жалость моя!

****

Как моют хóлмы рéки, земля открывает кости,
Забытых племен славу, князей и владык мира,
В поток языка также, когда он весной вещей
Бушует в своих формах, срывает куски мысли:
Из тверди торчат вещи, и мы им даем имя.

Живя в исчезающем мире, стремимся к концу света,
И знаем: конец близок, где всякой земли берег.

Зайди же в свое сердце, взойди на утёс сердца,
Увидишь лишь свет в море, увидишь лишь свет в небе,
Увидишь лишь свет медный, сам всполох и два лика.
Последний предел — сердце, вокруг океан вечный,
Ты здесь помолись, путник, о тех, кто ушел раньше.

Пространна страна сердца, печальны ее горы.


****

Это кончилось лето, моя Леди, у позорных столбов.
Мы почти что ослепли, вкушая твои эликсиры.
Это кончилось небо, моя Леди, и край, что суров,
Приоткрыл нам объятья. Средь существ, что питаются жиром,

Требухой и костями взращённых для этого жертв,
Слишком мало богов. Еще меньше богинь. Всё же есть
То, что демоны жрут, много лучше, чем то, что мы жрали
Жалкой доли жрецы, весь свой век, пока нас не украли

Мы с тобой у себя. Ни судьбе, ни богам не нужны,
А сейчас, наигравшись с собой, и себя лишены.

Засыпай же в толпе, моя Леди, до желанной весны,
Засыпай же в огне, что сквозь мир этот странный горит,
Засыпай же в воде, что всю мудрость от века хранит,
Засыпай же в земле, и пусть домом стихии нам будут,

Пока в старых телах к новой жизни нас вновь не добудут.

****

Господь! Господь, помилуй всех отправившихся в путь!
В глазах их жуть, в утробах спирт, во рту морская муть.
Поверь, им нечего вздохнуть и не на что взглянуть,
В руках их крест, в ногах ядро, и бесконечен путь.

Каких-то двадцать лет назад все были молодцы,
И алчной нищете несли усадьбы и дворцы,
За веру каждый разряжал бутылки и шприцы,
Был на Востоке поднят стяг, стекались удальцы!

Господь! Господь, помилуй всех отправившихся в путь!
Друг друга потеряв в песках, они хотят уснуть,
Но сух язык, пылает мозг, вскипает в горле ртуть,
В руках их меч, в ногах их труп, и бесконечен путь.

А помню, кружева и шелк сверкали новизной,
Как дамы тонкая вуаль, скрывая блеск стальной!
Какие песни пелись там, был близок мир иной,
Им днем была видна звезда и духов горних строй.

Господь! Господь, помилуй всех отправившихся в путь!
Ты их подвиг, Ты их повел, назад их не вернуть:
Надежда — Ты, Ты — Жизнь и Путь, Отчаянье и Дверь!

Молю Тебя, хоть иногда взгляни на них теперь:
В руках их прах, в ногах Псалтирь и бесконечен зверь!
Молю Тебя, взгляни на них, и Сам же им поверь!

****

Мандельштамовско-бродский задушевный и душный фасад
Так умен и угодлив, доверительно подл, и безбожен,

Что мне жаль тебя Город, чей фундамент — сам проклятый ад,
Кто Летучий Голландец вознес на высоты собора,
Кто святому Петру еженощно молясь, осторожен,
Брал гарпунами шпилей нижних ангелов, чтоб благодать
Слёз и крови небес к прокаженным проспектам на ложе
Нисходила всегда.
И удачен был ряпушки лов.

Да, мне жаль, Петербург, твой большой восемнадцатый век,
Когда демоны трона заклинали стихии стихами,
И рождался язык, и учились вытесывать камень.

Да, мне жаль, Петербург, бальный твой девятнадцатый век,
И свободы поток в домино менделеевских клеток,
Бузотеров дворянских, нигилистов и прочих брюнеток,
Превративших Империю в банк и кровавый банкет.

Да, мне жаль, Петербург, те последних четырнадцать лет,
Когда, словно бы Рим, что парил над наследьем этрусским,
Над самим человечеством ты простер свои крылья и взгляд…

Но, решивши стать русским, стал советским ты, брат Петроград.

И матросы твои по сей день нестерпимо смердят,
И дворцы твои пахнут доныне подлейшей изменой,
В них распахнуты двери,
В них бродит заезжая чернь в будуарах цариц —
Это пальцы твоих палачей
Проверяют бельё — не удастся ли чем поживиться.

------------------------

А любителям слёз и желёз, островов умиральных,
Дела нет до тебя, Город мой, бесконечно астральный.