* * * *

На пороге святого забвенья
Слышу голос живых мертвецов,
Звон имен в оттекающем времени:
Я вступил в поколенье отцов.

И теперь уж душе безразлично —
Час или век отстоять на земле,
Ибо жизнь ее стала количеством,
Но не стала при этом скучней.

Я платил за блаженство наличным,
И оно опустилось ко дну.
На отсутствие всякой личности
Я менял свою кривизну!

Ни закон, ни дракон не заботят,
Ты — Господь, Ты еси, Ты и правь!
Я творил весь свой миг, и суббота
Распростерлась в покойную явь,

Где деревья стоят безработны,
И святые гуляют с богами.
Расстегнув парадиз свой двубортный,
Пиво пьет наш Отец с облаками.

Стих для тоскующего без причины

Жила в Месопотамии одна гиппопотамия,
Имела хвост коротенький и очень тонкий вкус,
Как будто бы в Британии, ходила на ристания
И спорила с приятелем, крутившим длинный ус.

Она спросила: помните? Он возразил ей: любите?
— Вы ставили на Серого? — Ну да, на волка, мисс!
— А стали б Вы паломничать; носить дрянное рубище?
— Не меньше, чем епископом; в плаще из биссектрис!

В болотах меж каналами запахло крокодилами,
Но в скорости рассеялось, и, сбив цветок зонтом,
Она взглянула ласково, бочком коснулась милого,
И с дирижерской грацией взмахнула вновь хвостом.

Сонет о путешествии

Тускнеет фарфор, и герань завивает окно,
Юнец сигарету из пачки берет, надмеваясь.
Всего триста лет мы живем здесь, а мнится прошло
Бесчисленно много… и мысль увлекает трамваем,

Случайным вагоном в ритмичный беспочвенный путь,
Которым идут наши орды, империи, звезды.
Здесь было болото, и финны, и рыбы, и прочая муть,
Теперь здесь граниты отёсаны грозно и слёзно.

И, кажется, город отложен, как каменный нож
Для новых народов, что снова доверятся Богу,
Что сделано дело, протерлись одежды из кож,
И новых не будет, да нам и не нужно так много.

Одни - чтоб проснуться, другие - чтоб глубже заснуть,
Движенья любви совершают, всё те же и те же движенья.

Нам знать невозможно, но лишь прикасаться чуть-чуть,
О мудрость моя, как же сладок покой пораженья!

Но все же, любовь моя, сядем в случайный вагон,
Себе в поцелуе предпишем суровый закон!

В начале Нового Года

Проходит век, выбрасывают вещи,
Последний раз мелькает человек —
Как имя на разбитом обелиске,
Давно прервались древние роды.

И раскаленную обиду взявши в клещи
Минутных зол, как богомол в траве,
Хромой кузнец ваяет одалиске
Запястья из предвиденья беды.


Вокруг бушуют вешние сады,
И острова ночами в блеске близки,
И женщина, танцуя по кайме,
Узор слагает праздничный и вещий.

И вёсла кораблей в потоках блещут,
Князья смиряют бешеных коней,
Чтобы княгини рыжие, как виски,
Им принесли законные плоды.

****

Пора благодатная, благословенная!
От лета Господнего млеет вселенная.
Недвижимы травы, раскрыты листы,
Представ перед Богом. Покойся и ты.

****

Ветшающей жизни еловый венок,
Безмозглой кончины расстроен аккорд.
Ты можешь однажды ступить за порог,
Ты властен над этим, ты молод и горд.

А нам уж, свое сберегая лицо,
Закрыть полотенцем больные глаза,
Молитвы цветастой крутя колесо,
В том месте, где нет ни вперед, ни назад.

А нам уже вечера теплый подвал.
И всё-же иди, может кто-то дойдет:
Шагнет через гору, затянет провал.
И мы будем с ним - будь он бог или черт!

Страданье крепчает сложнее вина,
И мудрость, как адская бочка без дна,
Течёт и течёт и течёт и течёт...
Беги же от нас, не бери нас в рассчёт.

В последнюю битву о смерти прошу,
О том беспредельном покое без сна
Откуда я вижу, откуда пишу,
Куда отдыхать убегает весна.

Последнюю битву я песней зову,
Ты можешь шагнуть в нее, храбрый арфист,
Ты можешь однажды пройти наяву
Тот путь, что остался пред нами как лист.

И мы, замерзая в его белизне,
С надеждой воспримем проталы пера...
Могу ль я надеяться, Солнечный Змей?
Могу ли я ждать, Ледяная Волна?

К Петербургу

О, этот запах мокрых улиц, о клейкий колокол забвенья!
Бульвар, девицы на коленях, собора томное гуденье
Сквозь щели сводчатых фрамуг. Я не скрываю свой испуг
Пред городом закатной лени, где, потерявшись, русский гений
Берет в рассеянье подруг из итальянок, полек, шведок,
Где каждый человек нередок, и выбросил Амур свой лук.
Где глуп фонтан, и зелен луг, и невозможно пробужденье,
Где самый ветер рвёт из рук переворот иль преступленье!

23 мая

****

Все кончилось раньше, чем успело начаться,
Был ли ты с нами тогда на улице Счастья?
Когда мы шли по цветущей улице Счастья,
Сквозь весь городок, улице длинной как сон?

Крепко влюблен, трубку в зубах сжимая,
Конквистадор, обнявший плечи мая,
Шел ли ты с нами тогда, после причастья
В сердце зари ранней улицей Счастья?

Был ли ты с нами, когда голубой автобус,
И поправляя ксивник, как будто тогу,
Твердой стопой, даже без споров с властью
Под лепестками акаций улицы Счастья?

Был ли ты с нами, когда все дома навылет,
Когда каждый шаг, каждый вздох, каждый жест навыверт,
Помнишь была шелковица, вино и сласти
Долгой сновидчески-узкой улицы Счастья.

------------------------
Если ж теперь некуда возвращаться
Рваный башмак, ветер, и пьяный часто,
Если тебе не с кем уже прощаться —
Все началось тогда на улице Счастья.



****

Нет ничего приятней, чем семья
За водкой с незатейливой закуской,
И вдумчивые споры под коньяк
И ссоры о невкусном и невкусном.

И также нежно чокают друг друга
Пластмассовые тонкие стаканы,
Как трогает струну в надежде чуда
Подушечка на пальце музыканта.

Пусть ряб мужик и крашена блондинка,
И глуп и узок похоронный столик…
Но все-таки семья есть поединок,
И состязанье похвалы достойно!

****

Терпелива, беззащитна, ты, коровушка златая,
Словно усик винограда сквозь рассветы завитая.
Твои мысли-недотроги, как сережки при луне,
Всех убогих кормишь Богом, дай же капельку и мне.

****


Бог доходяг, я молю тебя, Бог доходяг!
Под собачьей луной есть высокий и чистый чердак,
Под свиным этажом есть сухой, не загнивший подвал,
И над раем твоим место есть, что превыше похвал,
И под адом твоим есть отнорочек, там не без благ.
Отпусти же его жить, как сможет он, Бог доходяг!

Слышу топот быка, и понять не могу как же так:
Ты хранил нашу жизнь среди самых немыслимых драк,
Ты провел наш живот сквозь такой экстатический мрак,
Что мерзее, чем пьяный строительный черный барак,
Что страшнее, чем смерти твоей восклицательный зрак,
А теперь вдруг осудишь? Будь милостив, Бог доходяг!

Он не ведал, что делал, хоть знал, что однажды умрет,
Знал и умер, упал и мертвецкой почувствовал лед;
В ночь безверья погасли в душе его воля и страх,
Он успел побежать, но споткнулся в чужих номерах,
Он успел полюбить, но как короток был его брак,
Вся надежда в тебе, я молю тебя, Бог доходяг!